Понятие добросовестности в дореволюционном и советском гражданском праве: динамика развития и научного осмысления

Номер журнала:

Краткая информация об авторах: 

кандидат юридических наук, доцент Российской правовой академии Минюста России

Аннотация: 

Категория добросовестности была известна дореволюционному гражданскому праву, однако ее применение фактически ограничивалось вещным правом, где добросовестность субъекта влияла на объем ответственности незаконных владельцев. В отличие от римского права, русское гражданское право не требовало извинительного заблуждения (ошибки) для признания добросовестности субъекта.

Ключевые слова: 

исполнение договоров, дореволюционный период, Свод законов, добросовестность, участники гражданских правоотношений.

     В римском праве существовала группа договоров, в отношении которых в слу­чае возникновения спора судья судил не столько по закону, сколько сообразно требованиям «доброй совести» того времени.

     Категория добросовестности исследовалась российскими цивилистами, однако ее значению и роли уделялось меньше внимания, чем в гражданском законодательстве и праве других стран. Русское гражданское законо­дательство не содержало принципа добросовестности, точнее его формулиров­ки, в отличие, например, от законодательства Франции, Швейцарии и Германии. Оно лишь упоминало добрую совесть применительно к отдельным случаям, на­пример, при исполнении договоров. Разделение владения на добросовестное и недобросовестное не имело того значения по последствиям, как это было в римском праве и в новейших законодательствах. Как заметил Г.Ф. Шершеневич, в российском законодательстве это разделение оказывало влияние только на объем ответственности незаконного владельца перед собст­венником имущества [18, cтр. 156].

     Как и среди романистов, среди русских цивилистов не было однозначного подхода к определению добросовестного владения. Первые определяли добросовестное владение с отрицательной стороны, т.е. как незнание о другом сильнейшем праве на обладаемое им имущество [18, стр. 155]. Закон также определял доб­росовестное владение с отрицательной стороны: «Владение признается добро­совестным, если тот, кто владеет, не знает, что сие имущество по закону о на­следстве или на ином основании законного акта, или же вследствие бывшего прежде беспрерывного, в продолжение земской давности, владения принадлежит другому» (ст. 529 Свода законов  [1]). Вторые, наоборот, определяли добро­совестное владение с положительной стороны, т.е. как осознание себя в каче­стве законного владельца [12, стр. 332].

     В дореволюционный период по гражданскому законодательству при неясности буквального смысла сделки ее следовало толковать сообразно ее существу, по намерению и доброй совести участников сделки (ст. 1538, 1539 Свода законов). Проект Гражданского Уложения воспринял нормы Свода законов Российской империи и гласил о толковании договоров согласно их точному смыслу, доб­рой совести и намерению лиц, их заключивших (ст. 86 проекта Гражданского Уложения) [13, стр. 3].  Для сравнения: в современном законодательстве, согласно п. 2 ст. 6 ГК РФ, со­держание правоотношения между сторонами определяется исходя из закона, соглашения сторон, обычаев делового оборота, общих начал, требова­ний добросовестности, разумности и справедливости. Аналогичное значение указанный принцип имеет и в законодательстве зарубежных стран.

     Зарубежное законодательство идет дальше и признает недействительными те сделки, содержание которых противоречит доброй совести. Например, § 138 Гер­манского уложения устанавливает, что сделка, противоречащая добрым нра­вам, ничтожна. В Великобритании действует закон о недобросовестных усло­виях договоров, по которому ничтожными являются условия договоров, ис­ключающие или ограничивающие ответственность, а также условия, которые лишают или могут лишить лицо, против которого они могут быть применены, либо определенного особого права, которым это лицо наделено в рамках соци­альной политики, либо таких прав, на которые получатель товара (услуги) разумно мог рассчитывать при заключении договора [15, стр. 407,408].  Например, ст. 90 ГК Японии признает недействительными договоры в целом или частично в случае их про­тиворечия публичному порядку и добрым нравам. В древнерусском праве со­держались нормы, ограничивавшие высокий процент по займу  [7, стр.242], которые так­же относились к недобросовестным сделкам.

     В дореволюционном граждан­ском праве ничтожными признавались договоры, имевшие в виду причине­ние ущерба кредиторам или нарушавшие их законные интересы; были также предусмотрены специальные правила о признании недействитель­ными договоров и обязательств, совершаемых должником ради уклонения от удовлетворения верителя  [3, стр. 361]. Следует упомянуть ст. 64 проекта Гражданского Уложения, которая гласит: «Договор может быть также оспорен и в тех случа­ях, когда кто-либо, злоупотребляя принадлежащею ему властью или оказы­ваемым ему доверием, либо пользуясь нуждою или несчастием другого, за­ключит с ним чрезмерно невыгодный для него договор»  [7, стр. 196].

     Область применения доброй совести включает такие фундаментальные институты, как аналогия права, виндикация, приобретательная давность, недобросовестная конкуренция. Отсутствие легальной дефиниции и общепризнанного доктринального понимания указанной категории привели к тому, что в большинстве случаев ее значение определяется наукой противоречиво или не определяется вовсе. Среди проблемных вопросов, связанных с добросовестностью, могут быть названы такие, как отсутствие ее единой трактовки в институте приобретательной давности, нерешенность вопроса о признании ее критерием злоупотребления правом, неопределенность значения и сферы применения презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений. Результатом указанных проблем является непоследовательное и нечеткое применение на практике понятия добросовестности [13, стр. 2].

     Разработки добросовестности ведутся в отрыве от мировых достижений в этой области и не определяют место российского понимания доброй совести в мировой юридической науке. Следует отметить, что, в отличие от римского права, русское гражданское право не требовало извинительного заблуждения (ошибки) для признания доб­росовестности субъекта. Добросовестным считался тот, кто не знал, что иму­щество принадлежит другому (ст. 529 Свода законов), т.е. юридическая конструкция не была закончена словами «не мог знать» или «не дол­жен был знать».

     Таким образом, незнание субъекта могло возникнуть и продолжаться в связи с его собственной виной, но при этом он признавался добросо­вестным. Такое положение, безусловно, следовало считать неприемлемым, так как за виновные действия должно отвечать именно то лицо, которое их допус­тило. В результате такого положения «добросовестный» владелец, чье незна­ние возникало вследствие его небрежности, вправе был оставить за собой пло­ды, не отвечал за утрату вещи, и поэтому возникали убытки законного вла­дельца, чьей вины в этом не было. Кроме того, по-настоящему недобросо­вестными в таком случае были только действительно «знающие», т.е. совер­шенно не сомневающиеся в незаконности своего владения, например скупщи­ки краденого.

     Представляется, что, так же как и в римском праве, в рассматриваемый пе­риод владение могло быть признано добросовестным, только если оно возни­кало на основании какого-либо мнимого титула. Необходимость наличия титу­ла подтверждает ст. 529 Свода законов Российской империи. В соответствии с этой статьей добросовестными владельцами имения считались «вступившие во владение каким-либо имением по обыкновенному, установленному законом порядку, не имея сведения о духовном завещании, коим оное от­казано другому, или считая это духовное завещание незаконным или недейст­вительным, а равно и те, которые получили имение по наследству, или приоб­рели покупкою, не зная, что прежний владелец вступил во владение оным че­рез насилие, подлог или иным противозаконным образом».

     Автор комментария к Проекту Гражданского уложения И.М. Тютрюмов так­же считал, что титул необходим для установления добросовестности. Он писал: «…для добросовестности владельца требуется, прежде всего, не воспрещенный зако­ном способ приобретения владения, а именно договор, наследование или другое пра­вовое основание, могущее внушить владельцу веру в правильность приобретения…» [8, стр. 749].

     Кроме того, к добросовестным владельцам относилась категория владевших имуществом на основании неформальных договоров, не признаваемых законом, но достаточных для приобретения права собственности [3, стр. 251]. Отметим здесь, что такое нефор­мальное добросовестное владение, т.е. возникшее на основе сделки с наруше­нием формы, в римском праве являлось так называемой бонитарной собствен­ностью. Сейчас таких владельцев нельзя назвать добросовестными; в указан­ном случае допущено нарушение формы сделки, что в действующем граждан­ском праве делает сделку ничтожной и влечет за собой двустороннюю реституцию.

     Все статьи Свода законов о добросовестном владельце рассматривают его именно в этом качестве, т.е. как добросовестного, независимо от того, рас­сматривалось ли его положение до предъявления иска либо после его предъяв­ления (ст. 530 Свода законов). С момента предъявления к нему иска он про­должал пользоваться правами добросовестного владельца, изменялась лишь его ответственность в отношении сохранности имущества и доходов, получен­ных от этого имущества с момента предъявления иска, он обязан был также вернуть все доходы полученные после этого момента. Например, до предъяв­ления иска он не отвечал за повреждение вещи, допущенное им по небрежно­сти, после же предъявления иска – отвечал (ст. 634 Свода законов). Следова­тельно, по русскому законодательству добросовестность владения не прекра­щалась подачей иска к незаконному добросовестному владельцу. Можно предположить, что она заканчивалась моментом вынесения судебного реше­ния. Кроме того, как и сейчас, добросовестность прекращалась моментом, ко­гда владельцу становилось достоверно известно о незаконности его владения (ст. 530 Свода законов).

     К.Н. Анненков пришел к заключению, что недобросовестность предшест­венников не влияла на добросовестность правопреемника. Такой вывод он объяснял тем, что добросовестность есть исключительно личное незнание владельца о неправости своего владения, следовательно, знание предшествен­ника никак не влияет на личное незнание преемника. Поэтому добросовест­ность или недобросовестность владения имуществом его предшественником не должна влиять на определение его ответственности перед собственником имущества за его незаконное владение  [1, стр. 507]. В результате незаконный владелец отвечал только за время своего незаконного владения, недобросовестность же предшественника и время его владения не влияли на ответственность право­преемника.

     Представляет интерес значение категории добросовестности для отдельных институтов русского гражданского права. Требование о наличности титула и добросовестности для приобретения по давности было установлено во всех западных кодексах, а также в польском и остзейском праве (эти территории относились к Российской империи). В от­личие от римского права и почти всех законодательств, предусматривавших приобретательную давность, по российскому законодательству этого периода для приобретения права собственности по давности владения не нужны были ни добросовестность, ни законное основание, требовалось лишь бесспорное, спокойное и непрерывное владение в виде собственности в течение 10 лет. По­хоже, что приобретательная давность в законодательстве других стран требо­вала соответствующего поведения от владельца, а по российскому законода­тельству необходимо было наличие юридических фактов, которые в большей степени зависели от собственника, а не от владельца. Можно сказать, что в ос­новании возникновения права собственности по давности лежала молчаливая сделка собственника, по которой он отказывался от имущества. Сенат, толкуя ст. 567 Свода законов Российской империи, назвал такую сделку безмолвным отречением собственника от своих прав собственности [16, стр. 28].

     Л.В. Попович считал, что критерий давности – «спокойность владения» – можно толковать как внутреннее спокойствие владельца, вытекающее из соз­нания правильности и законности владения, т.е. этот критерий вполне заменя­ет недостающее условие давности – добросовестность. Хотя, отмечал он, прак­тика все равно всегда отождествляла термин «спокойное владение» с «бесспор­ным» [9, стр. 144].                                    

     Пытались также оправдать отсутствие требования «добросовестности» наличием требования осуществления владения «в виде собственности» (ст. 533 Свода законов Российской Империи). При этом некоторые ученые считали, что владение в виде собственности является добросовестным владением, т.е. владелец должен считать себя собственником вещи. Другие полагали, что та­кое владение не внутреннее осознание владельца себя собственником (этого сознания может и не быть), важно, чтобы владельца как собственника видели другие лица. Было также мнение о том, что владение в виде собственности – это по­ведение владельца в точности похожее на поведение собственника, т.е. должна быть видимость права собственности.

     Все же большинство цивилистов считали, что отсутствие требования добросовестности как одного из условий приобретательной давности являлось существенным недостатком российского законодательства  [19, стр. 127, 136, 156-158].  По их мнению, отсутствие требования добросовестности в давности делало этот институт очень опасным, так как он мог сделать законным собственником и вора, и разбой­ника, и грабителя. И.Е. Энгельман удивлялся тому, что по законодательству поло­жение добросовестных и недобросовестных владельцев, столь различное при возврате чужого имущества, ничем не отличается в приобретении имущества по давности. Таким образом, продолжал он, в случае истечения исковой дав­ности для предъявления иска собственника о возвращении его имущества по­ложение добросовестного и недобросовестного владельца уравнивалось. В ре­зультате оба были защищены от иска собственника, вправе были приобрести имущество в собственность, а недобросовестный освобож­дался от какой-либо ответственности перед собственником.

     Авторы проекта Гражданского Уложения учли критику, и «добросовестность» как требование к давностному владению уже была предусмотрена (ст. 167, 168 проекта Гражданского Уложения). Добросовестным владельцем признавался тот, кто получал владе­ние имуществом по договору, наследованию или иным непротивозаконным способом, не зная, что имущество не принадлежало лицу, от которого оно дос­талось владельцу, или что это лицо не имело права распорядиться имуществом (ст. 150 проекта Гражданского Уложения). По проекту добросовестность тре­бовалась не только в начале, но и в продолжение всего срока владения. Кроме того, недобросовестный владелец движимого имущества мог его приобрести по давности, провладев им двойной срок давности (ст. 167, 168 проекта Граж­данского Уложения).

     В случае приобретения вещи посредством представительства для призна­ния владения добросовестным не требовалась добросовестность представителя по аналогии с римским правом, добросовестность представителя требовалась только в случаях законного представительства [8, стр. 618].

     Относительно преемства давностного владения А.Н. Бутовский считал, что для того, чтобы присоединить владение предшественника к владению по­следнего владельца, необходимо, чтобы преемство, т.е. сам переход прав по владению, было добросовестным. Следует заметить, что его вывод являлся лишь дополнением к законодательству, но не точным его толкованием. Однако уже по проекту Гражданского уложения добросовестность владения в случае преемства требовалась и от предшественника, и от преемника. На это специально не указывалось, но было понятно само собой, так как добросовест­ность должна была существовать в течение всего срока давности.

     Спецификации, где добросовестность переработчика имела значение либо для определения собственника новой вещи, либо для решения вопроса о возна­граждении собственника материалов, если спецификатор стал собственником, в России ни в науке, ни в судебной практике не уделялось должного внимания. Но С.А. Беляцкин и Н.Л. Дювернуа полагали, что в данном вопросе следует позаимствовать нормы регулирования соответствующего вопроса из швейцар­ского или прусского законодательства, где вопрос разграничения последствий для добросовестного и недобросовестного спецификанта был должным обра­зом рассмотрен [3, стр. 306], [9, стр. 101]. Например, швейцарское законодательство в случае недобро­совестности спецификанта отдает новую вещь собственнику материала, даже если стоимость труда превышает стоимость материала. Русское законодатель­ство учитывало добросовестность переработчика только для выяснения объема его ответственности перед собственником материалов (ст. 618, 634 Свода законов).

     В отличие от большинства зарубежных кодификаций, по русскому праву собст­венник мог истребовать свое имущество не только от недобросовестного при­обретателя, но и от добросовестных приобретателей {1}. Согласно ст. 609 Свода законов Российской империи, всякий владевший незаконно чужим имущест­вом, несмотря на то, было ли это владение добросовестным или недобросове­стным, обязан по окончательному решению суда возвратить имущество его настоящему хозяину. Положение добросовестных и недобросовестных приоб­ретателей было различно в части определения размера вознаграждения собст­венника за неправое владение. Как справедливо отметил К.Д. Кавелин, нельзя одинаковым образом применять правила к нарушителю (недобросовестному владельцу) и к тому, кто им не был (добросовестному владельцу), хотя и тот и другой должны отдать вещь тому, кто имеет на нее право [11, стр. 345].

     Однако законодательство этого периода все же выделяло способ приобре­тения права собственности для добросовестного приобретателя – так называе­мое квалифицированное овладение. Квалифицированным овладением явля­лось добросовестное приобретение права собственности на движимое имуще­ство от неуправомоченного приобретения {2}. Этот способ приобретения собст­венности не упоминался среди других способов приобретения собственности, но, по мнению Е.В. Васьковского, он был известен русскому гражданскому за­кону. Во-первых, ст. 1061, 1164 Устава гражданского судопроизводства ос­тавляли за добросовестным приобретателем движимое имущество, приобре­тенное на публичных торгах, во-вторых, по ст. 1301 Свода законов нельзя бы­ло истребовать имущество, проданное наследниками по закону до открытия спора о наследстве, в-третьих, товары, самовольно проданные несостоятель­ным должником, также оставались в собственности добросовестного покупа­теля (ст. 569 Устава судопроизводства торгового) [4, стр. 158, 159].  Следует отметить, что все указанные случаи являлись лишь исключением из общего правила, по которо­му собственник мог истребовать имущество из любого незаконного владения. Сейчас аналогичный запрет истребования предусмотрен действующим зако­нодательством для добросовестных приобретателей денежных средств и цен­ных бумаг на предъявителя (п. 3 ст. 302 ГК РФ). Думается, что по примеру до­революционного права и законодательству некоторых зарубежных стран в на­ше законодательство следует добавить запрет истребования имущества, при­обретенного на публичных торгах.

     Анализ статей, посвященных вопросу о вознаграждении за владение чу­жим имуществом, приводит к выводу, что законодательство возлагало на не­добросовестного владельца обязанность выплачивать различные денежные суммы, тогда как добросовестный владелец в области доходов ничего не выпла­чивал и не возмещал то, что было уже потреблено. Естественные и граждан­ские плоды поступали в собственность добросовестного владельца, если они были им получены до момента предъявления к нему иска о возвращении иму­щества либо до момента, когда незаконность его владения становилась ему из­вестна. При этом естественные плоды поступали в собственность добросове­стного владельца с момента их отделения от вещи, а плоды цивильные – с мо­мента, когда они должны были быть получены. Исключение из этого поло­жения составляла обязанность добросовестного владельца вернуть те плоды, ко­торые остались у него в наличности {3}, а также обязанность «оставить в имении такое количество хлеба, сена и прочего, которое… будет нужным для посева, содержания дворовых людей, корма скота и на удобрение полей» (ст. 637 Сво­да законов).

     Добросовестный приобретатель не отвечал за повреждение вещи, допущенное им по небрежности, однако обязан был вознаградить собствен­ника за всякое произвольное повреждение имуществ, а также за то, что было им отделено для продажи или подарка (ст. 634 Свода законов).

     Полагаем, что данную ответственность нельзя возлагать на добросовест­ных приобретателей, так как в течение владения добросовестный владелец счита­ет себя собственником и может использовать вещь по своему усмотрению, в том числе ухудшать ее качество. Такая норма, во-первых, возлагает ответст­венность на невиновного (добросовестное владение возникает без вины), а это противоречит общим условиям наступления ответственности; во-вторых, она тормозит гражданский оборот в том плане, что каждый приобретатель при покупке вещи может ожидать того, что он в результате окажется не собствен­ником, а добросовестным владельцем вещи, обязанным отвечать за всякие ее повреждения, таким образом приобретать вещи необходимо будет с повышен­ной осмотрительностью, что отрицательно повлияет на активность участников имущественного оборота.

     После же приобретения имущества, так как будет со­храняться угроза признания добросовестного владения, а не собственности, любой владелец (и действительный собственник, и добросовестный владелец) не может в полной мере использовать и распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению, боясь наступления неблагоприятных для себя последст­вий. В соответствии с этой статьей приобретатель не отвечает за повреждения вещи, допущенные им по небрежности, тогда как в случае добросовестного владения, если лицо, например, перестраивает вещь, то оно делает это созна­тельно и, скорее всего, осознает свои действия и предвидит их последствия, т.е. действует умышленно; в результате за уменьшение или повреждение вещи владелец будет почти во всех случаях нести ответственность.

     Добросовестный владелец, в отличие от недобросовестного, освобождался от обязанности оплачивать все судебные издержки законного владельца. И по­следнее: законодательство предусматривало еще одну льготу для тех добросо­вестных владельцев, которые не в состоянии были уплатить суммы, причитавшиеся с него собственнику (речь идет о суммах за ту часть имения, кото­рая им была продана или подарена, или каким-то образом ухудшена, а также о суммах, которые были им получены вперед с крестьян и крепостных {4} – цивиль­ных плодах). Такие владельцы не могли быть подвергнуты заключению в тюрьму по общим правилам о несостоятельности должникам (ст. 636 Свода законов). Интересно, что на недобросовестных владельцев денежных капита­лов возлагалась ответственность в виде процентов за пользование чужими де­нежными средствами (6%) и уплаты неустойки (3%), – ст. 641 Свода законов. Такая ответственность на самом деле строже ответственности, предусмотрен­ной для недобросовестных приобретателей действующим законодательством.

     Таким образом, категория добросовестности была известна дореволюци­онному гражданскому праву, однако ее применение ограничива­лось вещным правом, где добросовестность субъекта влияла на объем ответст­венности незаконных владельцев. В отличие от римского права, русское граж­данское право не требовало извинительного заблуждения (ошибки) для при­знания добросовестности субъекта. Таким образом, незнание субъекта могло возникнуть по его собственной вине, но при этом он все же признавался доб­росовестным. Отсутствие требования добросовестности в приобретательной давности многими цивилистами рассматривалось как недостаток, который был устранен в проекте Гражданского уложения.

     О необходимости легального закрепления понятия «добросовестность» и о необходимости разработки критериев для опреде­ления данного понятия говорили многие. В то же время многие цивилисты полагают, что дать определение указанному понятию невозможно [14, стр. 59]. Например, В.В. Витрянский считает, что «ни в Кодексе, ни в каком-либо ином федеральном законе опреде­лить какие-то подходы, параметры понятия добросовестности… в принципе невозможно» [6, стр. 132]. К.И. Скловский полагает, что добрая совесть, имеющая не все­гда совпадающее значение и функции, не может быть исчерпывающим обра­зом определена даже доктринально, а тем более легально [17, стр. 79].  Интересно замеча­ние относительно проблематичности определения понятия добросове­стности, так как в данной категории «больше чувствуется и угадывается, чем под­дается логическому расчленению»  [14].

ПРИМЕЧАНИЕ

{1} В отношении добросовестных приобретателей не учитывался, как в нынешнем законодательстве (ст. 302 ГК РФ), способ выбытия имущества из владения законного владельца.
{2} На квалифицированное овладение существуют различные взгляды. Одни ученые считают, что право собственности остается у собственника, он лишь утрачивает право предъявлять виндикационный иск к добросовестному приобретателю (ограничение виндикации); другие полагают, что право собственности получает добросовестный приобретатель путем передачи, вопреки принципу «никто не может передать другому права, которого сам не имеет»; третьи же придерживаются мнения о том, что в данном случае имеет место так называемая мгновенная давность, условиями которой является владение, добросовестность и законный способ приобретения, недостает только истечение времени, так как срок для такой давности сведен до нуля. [4, стр. 157]. 
{3} В этой части русское законодательство схоже с римским правом, но расходится с законо-дательством зарубежных стран, где непотребленные плоды оставляют добросовестному владельцу (§ 955 ГГУ, ст. 549 Кодекса Наполеона).
{4} Добросовестный владелец должен был вносить все налоги, сборы и иные обяза¬тельные платежи с имущества (ст. 636 Свода законов); то же требование предусмот¬рено ст. 900 проекта Российского гражданского уложения.
Литература: 
[1] Анненков К.Н. Система русского гражданского права. Т. 2. Права вещные. СПб.: Типо¬графия М.М. Стасюлевича, 1895. 
[2] Арефа Н.И. Свод законов. Т. X. Ч. I. СПб.: Типография И. Флеймана, 1910.
[3] Беляцкин С.А. Частное право в основных принципах (Курс гражданского права). 1928. 
[4] Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. II. Вещное право. СПб., 1896. 
[5] Вердиян Г.В. Принцип добросовестности в общих положениях гражданского кодекса Российской Федерации// Правовая инициатива. 2011. № 1.
[6] Витрянский В. Гражданский кодекс и суд // Вестник ВАС РФ. 1997. № 7. 
[7] Гражданское Уложение. Проект. Кн. 1-ая. Положения общие. СПб., Государственная тип-я, 1903. 
[8] Гражданское уложение. Проект / Под ред. И.М. Тютрюмова. СПб.: Изд-е книжного ма-газина «Законоведение», 1910. Т. 1. 
[9] Дювернуа Н.Л. Пособие к лекциям по гражданскому праву. Часть особенная. Вып. 1. 1899. 
[10] Иванова С.А. Справедливость, право, закон: к вопросу о соотношении  понятий// Правовая инициатива. 2013. № 8.
[11] Кавелин К.Д. Права и обязанности по имуществам и обязательствам в применении к рус¬скому законодательству. СПб.: Типография М. Стасюлевича. М., 1879. 
[12] Мейер Д.И. Русское гражданское право (в 2 ч.). По изд. 1902. М.: Статут, 2000. 
[13] Новикова Т.В. Понятие добросовестности в российском гражданском праве: Дисс. канд. юрид. наук. М., 2009. 
[14] Новицкий И.Б. Принцип доброй со¬вести в проекте обязательственного права // Вестник гражданского права. 1916. № 6. 
[15] Основные институты гражданского права зарубежных стран: Сравнительно-правовое исследование / Руков. авт. колл. В.В. Залесский. М.: Норма, 1999. 
[16] Попович Л.В. Приобретательская давность по русскому и остзейскому гражданскому праву, равно по проекту Гражданского Уложения. Варшава: Типография Варшавского Учебного Округа, 1913.